15:09

Клавдия ГУЩИНА: «Мы выжили в блокаду, потому что работали»

 

Клавдия Ильинична Гущина (в девичестве Воробьева) не дожила до своего столетнего юбилея всего несколько дней. А накануне мне удалось побеседовать с ней. Несмотря на преклонный возраст, она была бодра и активна, хранила в памяти эпизоды детства и юности, особенно случаи из жизни в блокадном Ленинграде.

С 15-летнего возраста до выхода на пенсию она работала. Награждена многими медалями, а почетных грамот разного уровня у нее не счесть. После войны вместе с мужем — главстаршиной Краснознаменного Балтийского флота Александром Васильевичем Гущиным — была призвана на службу на военно-морскую базу в Паркалауте. Через десять лет, после демобилизации, супруги вместе с дочерью Надей вернулись в Ленинград. Работали на предприятиях, затем переехали в Ивановское, где снимали каморку в небольшом частном доме. В начале 1960-х купили полдома в Никольском, оба устроились работать на Керамический завод.

— Всю войну — с ее начала до Дня Победы — я провела в Ленинграде, — раздумчиво, словно прокручивая в памяти киноленту прожитых лет, рассказывает Клавдия Ильинична. — Сказать, что было трудно, — значит, ничего не сказать… Но мы работали не покладая рук, не считаясь со временем, не досыпая, иной раз падая от усталости и от голода. Но мы знали: наш труд нужен родному городу, он приближает нас к победе над врагом. И я уверена, что выжила только благодаря тому, что работала: строила

оборонительные укрепления вокруг Ленинграда, рубила лес для осажденного города, трудилась на ткацкой фабрике…

Родилась Клавдия Ильинична в небольшой деревеньке Сыропятово, что затерялась в густых лесах Калининской области. Там окончила четыре класса, дальше учиться не пошла — семилетка была за добрый десяток километров от ее деревни. Помогала родителям по хозяйству, работала в колхозе, а когда исполнилось 15 лет — устроилась почтальоном.

Выдали ей большую кожаную сумку и… молодого быстроногого коня по кличке Сокол, ведь девушке нужно было обслуживать жителей пяти сел. Работа Клавдии нравилась, но однажды зимой она не на шутку перепугалась, когда уже на подъезде к родному селу услышала леденящий душу волчий вой. Рассказала об этом отцу.

— В следующий раз я тебя одну не отпущу, — сказал он. И оказался прав.

Когда до Сыропятово оставалось километра три, из гущи леса наперерез им выскочила стая волков. Звери были наглы и агрессивны. Одни пытались перехватить лошадь, другие — запрыгнуть в сани. Сокола погонять было не надо — конь буквально летел над землей, а отец выдергивал из саней пучки соломы, поджигал их и бросал в хищников, которые шарахались от огня, но преследование прекратили только у самой деревни.

На следующий день заведующая почтой Ольга Ивановна перевела Клавдию на должность оператора телефонной связи.

В 1934 году Клавдия Ильинична приехала к родственникам в Ленинград и заболела. После выздоровления ее крестный отец Василий Никифорович сказал девушке:

— Зачем тебе возвращаться в деревню? Оставайся у нас. Исполнится восемнадцать лет — получишь паспорт, устроишься на работу…

Но сидеть, как сама о себе сказала, «нахлебницей» даже у родственников Клавдия не захотела: нашла себе работу прислугой, а получив паспорт, пошла на биржу труда, где ей дали направление на строительство депо Балтийского вокзала в качестве разнорабочей.

Война застала Клавдию Ильиничну на ткацкой фабрике, где она, окончив профессиональные курсы, уже обслуживала несколько станков. Но фашистские самолеты фабрику вскоре разбомбили, и девушку вместе с другими физически крепкими работницами мобилизовали на строительство оборонительных сооружений вокруг Ленинграда, а когда захватчики взяли город в кольцо — направили на лесоразработки.

— Работали, если позволяли условия, по 12, а то и более часов. На завтрак и ужин выдавали по 200 граммов чечевичной, реже — какой-либо другой каши, на обед — жидкие щи или суп, норма — 60 граммов мяса или рыбы на человека в сутки, на второе — каша. А вот хлеб был свой! Его получали вначале по 250, а потом по 300 граммов в день. Летом было легче: в лесу выкапывали какие-то белые корни, варили и ели. Нам платили зарплату — 9 рублей в месяц, но этих денег хватало, чтобы только письма родным отправлять.

Работа на лесоповале не из легких. Не всякий мужчина с ней сладит, особенно зимой: ватные брюки, ватная телогрейка, тяжелые, часто не по размеру, валенки, шапка–ушанка. Из инструментов — остро заточенный топор да двуручная пила.

— Но лучше месяц с утра до ночи работать на лесоповале, чем один час на Пискаревском кладбище, — вспоминает Клавдия Ильинична. — Нас иногда туда посылали рыть братские могилы и укладывать в них умерших. Они почему-то из морга поступали с широко открытыми глазами и ртами. И мы перед тем, как засыпать их землей, лица трупов прикрывали лоскутками материи, принесенными из дома. После войны я только один раз была на Пискаревском мемориале. Иду мимо могил, а перед глазами — ужасные картины зимы 1941-1942 годов… Больше там ни разу не была — боюсь, сердце не выдержит… Только передаю родным и знакомым цветы, чтобы положили их на те могилы.

— После работы ходили патрулями: несколько девушек и два парня — по ночному городу, ловили, как мы говорили, лазутчиков — немецких шпионов,

которые фонариками или ракетами показывали цели фашистским самолетам, — продолжает рассказ Клавдия Ильинична. — Ненависть к ним была ужасающая! Зачастую пойманных лазутчиков мы даже в НКВД не сдавали, а отводили (об этом в блокаду все ленинградцы знали) к людоедам, которые группировались на Фонтанке и на берегу канала Грибоедова. Смерть от пули — слишком легкая смерть для шпионов. Людоеды из них фарш делали.

Но молодость брала свое. Жила Клавдия Ильинична в общежитии. Девчонки-соседки после работы прихорашивались и бежали на танцы. Звали и ее, но девушка отказывалась: единственные туфли были разбиты до предела, каши просили.

— Однажды все-таки согласилась, — рассказывает Клавдия Ильинична. — Села в сторонке, ноги под стул спрятала, чтобы никто не заметил убогий вид туфель. И тут подходит ко мне высокий матрос-красавец, приглашает на танец. Я в отказ. А он не уходит, как говорится, берет штурмом. Когда устала держать оборону, выдвинула ноги вперед и говорю: «Разве в таких туфлях можно танцевать?!». Матрос не ушел, мы познакомились, разговорились… После танцев он пошел нас провожать. Пришли в общежитие, я, как была, в одежде, буквально упала на кровать. Матрос (это был Александр Васильевич Гущин, уже после войны в 1946 году он стал моим мужем) сел рядом. Я не заметила, как уснула: сказалась усталость тяжелого рабочего дня… А утром гляжу — моих драных туфель нет! Девчонки сказали, мол, твой матрос их забрал, наверное, фашистов ими будет пугать.

Через несколько дней Александр снова появился в общежитии, увидев Клавдию Ильиничну, достал ее туфли. В первую минуту девушка их не узнала, парень туфли отремонтировал, они выглядели, как новые.

Потом была долгожданная Победа, труд по восстановлению родного города. И радостная встреча с любимым…

Дочь Надежда, окончив Политехнический институт, стала работать, выросла до главного бухгалтера крупного предприятия. Внучка Наталья получила два высших образования (как и мама, окончила Политех и заочно — юридический институт), сейчас — подполковник милиции. Правнук Андрей только что окончил Политехнический институт.

Леонид Якушин

Фото автора

Понравилась статья? Поделись с друзьями!