Ночь в Пелле. Часть девятая.

Часть первая Часть вторая Часть третья Часть четвертая Часть пятая Часть шестая  Часть седьмая Часть восьмая

 

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА «МИРОВИЧ»

(Часть третья. Шлиссельбургская катастрофа. XXVI. Ночь в Пелле)

Возвращалась императрица другим, более кратким путем. Огибая Неву, карета поехала по песку шагом. Ночь была теплая, звездная. В раскрытые окна кареты были видны мелькавшие впереди по дороге огни факельщиков.

— Как вы полагаете, граф, — спросила Бестужева Екатерина, — не лучше ли, я все думаю вот, отпустить принца Иоанна со всей его фамилией обратно за границу?

— Нельзя, многомилостивая! На пропятие* себя отдадим чужестранным, противным языкам... Да и пригодится!

— Кто пригодится?

— Да заточенник-то.

— Не понимаю, Алексей Петрович.

Бестужев крякнул в темноте. Нева то исчезала за стеной дерев, то опять сбоку развертывалась белою, туманною пеленой.

— Вот, матушка, гляди, — сказал Бестужев, склонясь к окну, — вон одинокая сосенка, край долины; стройна и раскидиста она, да сиротлива, одна... А эвоси, приглядись, дружная, густая купочка сосен разрослась. Ну, тем под силу и ветры, и всякая непогодь; а этой ой как тяжело!

— О чем вы, граф?

— Да всё о том же: ненадежен, в оспе еще не вылежал! — продолжал, смотря в окно, Бестужев. — И ты, пресветлая, на старого за правду не сетуй. Меры надо принять...

— Какие меры?

Бестужев пожевал губами.

— Павел Петрович-от, милостивая, даст Бог, окрепнет, вырастет... Да всё это токмо гадания... Ну, а как, упаси Господи случая, корень-то, древо твое, с таким слабым отростком да пресечется?

— Всё в руце Божьей.

— А вот выход-то и есть, и есть! — сказал, быстро, из-под кустоватых бровей, устремив к ней глаза, Бестужев. — Другая-то августейшая отрасль, другая... О прочей фамилии его не говорю — он страстотерпец один.

— Вам доподлинно, Алексей Петрович, известно, — сказала Екатерина, — я всей душою болею о принце Иоанне... Заботы советуют, снисхождение. Но то одни лишь слова. Не слепа я, сама вижу. Да что делать-то — вот задача! Будь Павел девочкой, можно б было подумать хоть бы и о соединении этих двух отраслей, о браке...

— Брак возможен, — произнес Бестужев, тихо поскребывая ногтем о сухой свой подбородок, — осуществим! Ты только отечеству, его покою жертвующая, того захоти...

— Как возможен?

— И не такие из могилы-то на свет Божий к помрачению гонителей обращались! Меньше месяца назад, — как бы кому-то грозя и глядя в окно мчавшейся кареты, сказал Бестужев, — и я проживал сермяжным, посконным колодником, в горетовской курной*. Ну, а теперь, всемилосердная, возблагодарив тебя, еще померяемся с врагами-то... Что глядишь, мол, рехнулся старый?.. Ну-ка, бери мужества да, благословясь, всенародно и обвенчайся с бывшим российским императором, с Иоанном Третьим Антоновичем...

— Кто? Я?! — воскликнула Екатерина, отшатнувшись в глубь кареты.

— Да, богоподобная, ты, мудрая, не похожая на других, — спокойно, со сложенными руками глядя на нее, ответил Бестужев.

— Возможно ли? Шутите, граф!.. Лета мои, отношения...

— Благослови только Господь, — набожно приподняв шляпу и перекрестясь, продолжал граф. — Годов самодержцы не знают, Лизавету за Петра Второго, слияния ради, ведь сватали ж?.. А ему было всего тринадцать годов... Да и что же? Вам, государыня, тридцать третий; принцу Иоанну двадцать два исполнилось... На десять лет разница, согласитесь, не велика. Решитесь... Сольются две близких, кровных линии. Павел останется наследником... А на случай — Господь волен во всем! — наготове будет и другой, любезный народу отпрыск...

Лошади неслись. Спутники молчали.

«Так вот что созрело в тайнике твоей смелой, непроницаемой, как морская бездна, души! — думала Екатерина. — Я угадала... В тишине ссылки ты обдумывал всё это, готовил. Ужели ж из корысти, чтоб воскресить только, усилить этим новым, смелым до дерзости прожектом прежнее свое влияние, прежний фавор? Посмотрим... Хорошо ли, что я затеяла?»

Чаща леса поредела. Передовой факельщик замедлил, остановился. Карета поравнялась с купой дерев. Между них виднелась изба лесника. Возле стояли экипаж Панина, ямщики, лошади и виденный у Пеллы фургон.

— Перемена почтовых, — сказал, подойдя к дверцам, Панин.

— Кажись, посторонние, — произнесла, оглянувшись на фургон, Екатерина. — Узнали?

— По делу в Питер какие-то; кормят лошадей.

Императрица с Бестужевым через сени вошла в небольшую опрятную комнату. С ними встретился вышедший оттуда пожилой военный. За столом перед свечой и тарелкой жареного сидел длинноволосый, в темном кафтане, худой и бледнолицый юноша. Он жадно, с торопливым удовольствием ел, почти не заметив вошедших.

Екатерина, присев с Бестужевым у двери, несколько минут робко и пристально вглядывалась в незнакомца, неряшливо и молча, крепкими выдающимися челюстями жевавшего вкусный кусок.

— Куда, сударь, изволите? — ласково спросила императрица.

Рассеянные, усталые и будто глядевшие внутрь себя глаза проезжего тупо и дико уставились в вошедших особ.

— Издалека ль едете? — повторила Екатерина.

— Вот... и... — заикнулся и перестал жевать незнакомец, — опять взяли... опять повезли... Чуть не утонули на озере, у Морья... Барку разбило! В Кексгольме держали, опять сюда тащут...

— Куда же ваш путь?

— А нешто я сведом? — ответил, сердито нахмурясь, юноша. — Возьмут и повезут. Новая, видно, царица потребовала на эко диво поглядеть. Что им, владыкам-то, — резко и громко засмеялся он, — что полгода, гляди, и новые... И меня велено звать Гервасием, а не Гришкой, да не хочу — а хочу зваться Феодосием... притом... бесплотный...

— Уйдем, пьяный неуч, — шепнул Екатерине Бестужев, — либо сущеглупый — я их, смерть, боюсь.

— Вы же сами кто будете? — спросил незнакомец.

— Мы здешние помещики...

— Муж и жена?

— Верно сказали.

Юноша еще громче во все горло захохотал и вдруг смолк.

— Старенек муж-от ваш! — сказал он, злобно упершись глазами в Бестужева. — Горох бы тебе стеречи или с огорода воронье гонять... Скрючился, скомсился, злюка, шептун... — Проговорив это второпях, путаясь, точно его прорвало, юноша опять осекся и бешено, дико захохотал.

— Да уйдем же, матушка! Охмелел он! — шепнул, привстав, Бестужев. — Вишь, как дерзостен, сквернословец, шатун...

— Так вы ехать от меня? — вскрикнул, с искаженным лицом вскакивая, незнакомец. — Скоты, звери, гарпии, колдуны! Кровь высосали... Жизни вам, вертограда моего? Злыдни, еретики, — кричал он, поддерживая себя за подбородок. — Я креститель, слышите, дух Иоанна... Трубы, тимпаны, гудцы... Ха-ха! Проклинаю... Шептуны, скоты! Аз в мире альфа и омега, последний и первый... Виват! Виват!..

— Не могу, не могу! — сказал, бросаясь к двери, Бестужев. — Сил нет; сущеглупый ведь он... Видите, видите!..

Екатерина вышла за ним. Подали экипажи. Факелы освещали бледные, встревоженные лица.

— Что? — спросил вполголоса Панин.

— Сверх всякого ожидания... Невыносимо! — ответила императрица.

Кареты помчались в том же порядке. Екатерина молчала. Не отзывался и ее спутник. Он сопел носом и изредка фыркал, сердясь на Панина, что тот не отвратил от монархини столь неподходящей и лишенной всякой аттенции встречи.

— Так худ? Худенек? — вдруг обернувшись к графу, спросила Екатерина.

— О чем, матушка, изволите? — не поняв вопроса и склонясь к ней, произнес Бестужев.

— Так ненадежен мой сын? Ненадежен?.. А знаешь ли, батюшка граф, кого мы с вами только что видели?

Бестужев вздрогнул. В томящей тоске предчувствия, забыв всякий этикет, он ухватил жесткою, холодною рукой руку императрицы.

— Мы видели бывшего императора Иоанна Антоновича, — проговорила Екатерина, — из Кексгольма нарочно его привозили... Где ж правда? Пятнадцать лет вы, батюшка Алексей Петрович, при покойной императрице держали кормило власти и в вашей полной воле была судьба принца... А теперь этого бедняка, нравственно больного, мертвеца, вы, вы — пощадите! — прочите мне в женихи... в мужья...

После пелловского свидания принца Иоанна вновь отвезли в Шлиссельбург. Панин в таком виде подтвердил его приставам старую инструкцию Елисаветы: «Буде явится столь сильная для освобождения Иванушки рука, что спастись будет не мочно, то арестанта Безымянного умертвить, а живого — никому в руки не давать».

— Как же с ним долее быть, ваше величество? — спросил Панин Екатерину, отослав это подтверждение.

— Мое мнение: из рук не выпускать, — ответила императрица. — Надо его постричь и отвезти в весьма отдаленный монастырь, где стороннего богомолья мало или вовсе нет, — в муромские леса, в Вологду или в Колу... Впрочем, о сей материи мы еще поговорим...

 

Вернуться к списку новостей

По Кировскому району прокладывают веломаршрут

9 сентября в районной администрации состоялось очередное заседание рабочей группы по развитию велосипедной инфраструктуры на территории Кировского муниципального района. На повестке встречи стояло обсуждение предварительного веломаршрута.

Эх, Ладога!

12 сентября во всех районах Ленинградской области проходила масштабная акция «Эх, Ладога!», посвященная 80-й годовщине начала работы Дороги жизни, которую мы отмечаем в этом году.